травы

Я хочу, чтобы мы были всегда

Начало.
***
Он приходит в место, где я просыпаюсь, уже не в первый раз. Делает что-то руками, сидит под большим деревом. Играет на металлическом инструменте со звуком как ручей на камнях. Долго сидит с открытыми глазами и растекается как туман, расширяется, смотрит-и-плетет, высоко, мне не видно.
По-моему, он меня слышит. Слышит, как я дышу.
И еще есть она, недалеко, подальше. Женщина и дерево, она плетет паутину и звучит таким голосом, почти как я, но не как я. И я слушаю ее, люблю ее слышать.
И еще он, который лес. Я его слышу, и он тоже так давно здесь. Растет. Стоит. Иногда печальный. Почему печальный?
И совсем поодаль, на границах - росток леса, ветер в траве, легконогий лучник. Это называется "лучник", тот, у кого лук. Его я тоже слышу отдельно. Он проходил мимо моего места, пробегал, бродил своими тропами.
И остальные. Мои люди. Мои квэнди.
Я хочу, чтобы мы были всегда.
***
Уже давно хотела выйти.
Солнце согревает меня, я щурю глаза и шевелю пальцами. На руках и ногах. По пять. На руках длинные, на ногах короткие. Совсем как у всех остальных.
Давно хотела выйти.
Что-то случилось.
Те, которые здесь слышались почти всегда, сестра реки и высокий, забирающийся-вверх, свет этой земли, ушли, и их больше нет здесь. Сестра река плачет, и мне не по себе. Квэнди встревожены.
Но мне уже не спится в земле. Так или иначе, я встаю. Выхожу.
[дальше]

***
Ой.
Они слишком быстрые все еще для меня. Даже Маэл, сновидец. Хочу сказать слово, и не говорю, не говорится. Подкидываю шишку. Он подкидывает тоже.
И эти, пришедшие. Она - как золотой солнечный свет и что-то белое, как самые яркие белые облака, но притом плотнее. Он - как льющийся поток, одновременно текучий и спокойный. И за ним большое, большое, как за мной земля, из которой я вышла, но не земля.
Мне спокойнее, когда они здесь. Они напоминают мне о тех, которые были и ушли. Их тоже было двое.
А у меня - может быть так? Чтобы я - и другой? Двое? Я хочу.
***
Его зовут Тауру. И Эалиндо. И я выдыхаю рядом с ним: наконец кто-то не быстрый. Он, зеленый лесной сумрак, больше похож сейчас на меня, чем на остальных.
Он говорит со мной, называет меня: Кеменис, "земная/земляная дева". Я рада. Я хотела имен, я люблю, как все звучит. (Ке-ле-борн, Тьел-пе-ор-но. Га-лад-риэль, А-ла-та-ри-эль. Ма-эл. Имена и слова красивые, как деревья или цветы, только растущие растут на земле, а слова... вот в этом, не знаю, как зовут).
Эалиндо спрашивает, не мучает ли меня мое тело. Я удивляюсь: тела могут мучить? Быстро забываю об этом. Мы говорим, откуда происходим мы все, он рассказывает, как приходят новые квэнди, что-то про любовь и искру творения. Я слушаю, слушаю, потом понимаю и говорю: я же так же.
Потом уже, когда-нибудь потом кто-то из женщин расскажет мне, как рождаются дети. И я еще больше захочу встретить того, с кем буду вместе, с кем смогу сделать семечко, которое вырастет во мне, как я росла в земле, и выйдет из меня новым созданием, как я вышла.
Но пока мы говорим, с другого берега реки доносится чье-то неизвестное мне звучание. Кто-то пришел, не такой, как квэнди, непонятный. Я слышу страсть, и боль, и ярость, и тепло, похожее на то, что звучит во мне. Он недобрый? Может, принес зло? Вокруг него стоят и говорят с ним наши квэнди.
Эалиндо скорее встревожен и не одобряет.
Мне надо туда.
Я одеваюсь своим звучанием, коричневым и золотым, и иду.
***
Он звучит, как... я не знаю, как что. Он говорит с Гвенхорн сейчас: "Ты! Я помню, как ты обрезала нити! Прости, я не смог! Я топтал их, гнал! Я не смог!"
Такой же, как я! Больше и старше! Такой же такой же звучит пока не замечает меня
я смотрю
ближе
увидел меня
встретились.
Мы соударяемся нашей силой, встречаемся друг с другом, радуемся. Он рад, что я есть. Я радуюсь, что он. Я трогаю его руками - горячий! - прижимаюсь боком, он тоже трогает, и жует край моей одежды. Он рад мне и нашей земле, но зол и испуган, и ему горько, и он говорит другим, как потерял свой лес, и бежал, бежал, и здесь вода сестры-реки помогла ему.
Потерял свой лес? Так - бывает? Можно? А если - моя земля      !!
Все это прорывается во мне, как вышедший из земли ключ, и я трублю и бросаюсь в лес, несусь, ударяя ногами в землю, пока не оскальзываюсь на склоне у реки. Земля держит меня, дышит со мной. Моя земля.
Не могу представить, как можно было бы потерять ее. Я же и есть она. Или уже не совсем. Но все равно так.
***
Она подходит ко мне - женщина, дерево и росомаха. Земля от этой земли, как-я-но-не-как-я, звучащая несколькими голосами, которые на самом деле один, и разносятся в двух мирах - впрочем, для меня это "во всем мире, снизу и сверху". Ее зовут Гвенхорн. Гвенх-орн, стоит и ветвится, как дерево.
Она протягивает мне круглый обод с туго натянутой на нем кожей и говорит: "Смотри, он звучит как твое имя", и топает ногой в землю, как я.
В обод надо бить специальной палочкой с мягким шаром на конце. Я осторожно беру его в руки и ударяю - и его голос мой голос мое дыхание земля земля я могу могу делаю
"Ты дала мне голос. Спасибо!"
Это лучше, чем говорить и петь этим новым телом. Сейчас так точно лучше.
И я сажусь рядом с сестрой рекой, и продолжаю говорить.
Я сержусь, и глухой мощный рокот наполняет берег. И я дышу и живу, и глубокое дыхание звучит, наполняет лес. И я печалюсь о сестре реке - я не хочу быть к ней ближе, боясь такого большого страдания, и говорю для нее, дышу для нее.
Гвенхорн приходит и садится рядом, и две струны ее моринхуура поют песни земли, сплетаются с моим голосом.
И сквозь деревья проливается словно солнечный свет, белый проблеск - Галадриэль, и водно-льющийся Келеборн выходит к нам. Они плывут в потоках голосов, быстрые - рыбы в водах, птицы в кронах, квэнди на поляне, они идут в танце, закручивая спирали движением.
Другие квэнди выходят к нам.
И начинают разговаривать, что делать и как быть.
***
Темная пришла.
По ее темноте бегут словно язычки пламени. В прошлый раз она портила землю, от ее прикосновений начинали тлеть деревья. Я могла гасить этот огонь, и Келеборн, и Галадриэль, и еще наши. Сейчас она нападает.
Мы не пускаем ее к реке, пытаемся теснить. Ньенгор трубит, и упирается в землю копытами, и Гвенхорн звучит струнами, и Лассирвен в форме рыси шипит и бьет когтями. Но ее огонь обжигает их. Каждая их рана жжет мое сердце, словно попали по мне. Но меня-то как раз она не может обжечь. Разворачиваюсь и стараюсь закрыть своих. Я могу. Но она бывает быстрее.
***
Мы сидим вокруг очага, который только что очистили от порчи, объединив звучание. И еще что-то такое сделал Ньенгор и что-то отдал Тауру. Я не рада: Тауру выглядит печальным. Зачем надо было так отдавать? По-моему, звучания бы хватило. Тауру - печальный лес.
Ньенгор говорит, он скоро будет как мы. Я скорее рада, но будет ли ему хорошо так?
Я не хочу биться.
Мне плохо, когда я заслоняю других. Я не для этого.
Говорю: квэнди, я - не боец. Я - вот. Пожалуйста, вставайте за себя, потому что я вот, я не могу.
Они слышат. Говорят, что будут. Обнимают меня.
Я сижу под деревом и словно немного засыпаю. Оказывается, так можно. Если я слишком делала. Не хочу засыпать, но никак иначе не сделать. Я не насовсем. Ненадолго.
***
Там кто-то пришел, словно такой, как мы со старшим братом, но я даже подходить к нему не хочу. Он не такой какой-то.
Без меня разберутся.
Келеборн сидит с сестрой рекой. Ей плохо, и никто не знает, что делать. Она без своей сестры как без себя. Мне немного страшно: как так можно. Но они так долго были вместе. Я еще, может, даже не дышала, а они были.
Стража приходит. Говорят со мной, приветствуют, рассказывают, что слышали меня раньше, говорят, что если мне грустно или плохо, они поддержат. Я рада: еще защитники. И мне немного странно: мне не грустно и плохо, мне... не знаю. Я хочу, чтоб мы все были.
Говорю им, что пусть они дальше защищают нашу землю. Они будут.
Может, я что-то делаю, чтобы они были сильнее? Я есть. Бегаю, хожу, дышу, говорю. Надо будет смотреть дальше.
***
Виндан от Соленого Озера говорят, что сестре реке можно дать крови, и ей станет лучше. Мне они нравятся, они хорошо слышат землю. А Гверлиад вообще выросла здесь. Но что-то в путях крови меня смущает.
Кровь - это связь. Как земля, но не земля.
Спрашиваю Ньенгора, что происходит с такими, как мы, когда мы берем кровь.
Кажется, в этом может не быть злого, но что-то случается... какие-то возможности, которых еще не видно, будут отрезаны. Будет неправильно. Думаю о крови. Желанная - и не желанная.
Не хочу.
Когда хотели очищать очаг, это я сказала, что у нас тут соединяют не кровь, а звучание. Остальные обрадовались, сделали так. Наверное, хорошо.
Ньенгор потом сказал, что я уже такая же, как он, сильная.
Не знаю.
Может быть.
Он все равно мне очень... Хочу, чтоб он был. Рада, когда он есть.
***
Галадриэль встает.
Она что-то сделала (я видела - порвала цепочку с блестящим кольцом, что носила на шее, и надела его) и приняла Силу, и теперь ее корни растут вниз, а свет проливается вокруг, и мне тепло от этого света. И на сердце спокойнее.
Как ее стало много.
Она идет что-то делать вместе с Келеборном для сестры реки. Говорят, что ей надо помочь уйти, чтобы она могла найти свою сестру.
Я сижу под деревом.
Энтуиннет подходит, зовет меня туда к ним: пойдем, тебе стоит с ней проститься. Помогает подняться. Он такой легкий, и иногда довольно сильный, как ветер, и как ветер же - раз, промчался, и нет его, а потом снова есть, а потом снова нет, но будет.
Все здесь: старший брат сидит с сестрой рекой, и Тинлот поет для нее. Я сажусь с ними и вдруг начинаю плакать. Она была здесь так долго! А теперь уходит. Я вижу, что ей надо уйти, стоит идти, но я расстаюсь с ней - и плачу.
Тинлот поет. Ньенгор говорит.
И он зовет к своему Отцу, Старшему, и говорит на языке, который как наше звучание, и уходит вместе с ней, чтоб вести ее.
Мое сердце горит. Я плачу неудержимо: как же так, ты был здесь так недолго! Куда ты идешь? Куда уходят такие, как мы? Там - как? Я тебя никогда больше не встречу? Он оставляет мне свое... то, кем он был. Чтобы я могла, как он. Называет меня: "Черная Коза лесов, Мать многих юных". Что это ты мне отдал? Кому я могу быть матерью? Мать - это хорошо.
Но он уходит, и я плачу.
Его лай и вой теряется вдали, когда он скачет, пес стаи Старшего.
Я плачу.
Квэнди сидят со мной, и я говорю им, каким он был и как я его слышала.
***
...
***
"Митрандир, старый друг!" - говорит Галадриэль. Я вижу, как идет кто-то в светлом, и говорю: "Ничего себе! Такой, как я и при этом как вы!" - как Галадриэль и Келеборн, пришедшие издалека. Он же оттуда, куда ушел Ньенгор.
Я прошу разрешения его потрогать.
Немного успокаиваюсь. Он есть, значит, и то место есть. "А там - есть земля?"
Значит, может быть, когда-нибудь я снова встречу ушедших.
"Когда горы станут долинами, а долины - реками, тогда можем встретиться снова такие, как мы" - говорит он. И добавляет: "Хотя с вами со всеми я точно не доживу!"
Шутит.
"А как это - корабль?" - спрашиваю я Галадриэль. Они говорили, что наша земля теперь станет словно бы кораблем.
Она улыбается. "Я тебе покажу".
Земля поет, гудит под моими ногами. Топот копыт Ньенгора остался в ней. И на берегах ручьев всходит трава с листьями в форме козьих копыт. И будет бег вперед, когда мои ноги будут четырьмя ногами, скачка по холмам, и бег на двух ногах, и песня моринхуура, и бубен сердца земли, и песня всех нас - живущих в Лесу-на-Земле-у-Реки, уходящих, приходящих, остающихся.
Я не знаю, что будет дальше.
Я здесь, и буду дальше с моими квэнди, буду одной из них.
У нас еще много времени.






Артанис Нервэн

Так исполнилось обещание...


– Ты же сейчас сможешь найти их... и проститься правильно... сказать им...
– Не так. Я могу найти их и привести к тебе. А ты... ты сам скажешь все, что нужно!
– Моя Галадриэль всегда даёт больше, чем просишь.



Нырнуть. Нырнуть как можно глубже, но не в сон, я так уже пробовала, и получается плохо – течение уносит совсем не туда и не так, как надо.
Нырнуть самой. Говорят, что если опуститься на глубину, если упасть в пропасть, то ты окажешься на вершине горы. И чем глубже ты упадешь, тем выше будет та гора… Маяки ставят высоко.

Страшно. Здесь ворочаются тени, я вижу их все: совсем недалеко слышен грохот Багрового Пламени Глубин, еще дальше металлом звучат крылья дракона, а там, за рекой, нарастает что-то темное и тягучее… вглядеться бы, рассмотреть получше…

Но я пришла не за этим. Я – Увенчанная Светом, я – Маяк, Прорастающий Корнями. Свет – это Зов. И на этот Зов придут Корабли, как приходили всегда сквозь мрак и туманы...

Я выныривала с трудом. Передо мной эльда, с тревогой глядит в моё лицо. Он мне очень дорог, сердце радостно бьется. Моё сердце… я… а кто же…
– Галадриэль, наконец-то!
Я – Галадриэль. Тьма отступает перед голосом Келеборна, я слегка устало улыбаюсь:
– Идем. Надо встретить гостей.
Беру его за руку, и мы идем, но не вниз, к корням нашего дома-маллорна, а наверх, к самой его вершине. Келеборн удивляется, но ничего не говорит. Мы поднимаемся высоко, так высоко, что весь лес под лучами звездного света кажется огромным бескрайним морем. Ветер несет его запах, наши киты поют в ветвях, и так странно слышать их не над головой, а там, внизу, как это было когда-то. И тут они устремляются вдаль, словно приветствуя старого друга. Келеборн вздрагивает, подаётся вперед, словно не веря собственным глазам, и с его губ стоном слетает имя:
– Раммариэ…
bridge

(no subject)

Для того, кто половину игры провел деревом, одна неделя - не срок, вы понимаете. :)

Примерно в это время неделю назад мы готовились разжигать первый костер лориенской стражи: то самое волшебное до-игры, что я особенно люблю. Особенно, когда игра была такой, что в ее до-игры хочется вернуться.
Дорогие все, спасибо за то, что вы это сделали таким.
Для меня огромная радость играть с каждым из вас.
Спасибо мастерам, воплотившим эту игру - за мастерство и доверие.

Особенно памятным сейчас кажется воплотившаяся наяву "многонациональность" Лориена. Где не только нолдор не были похожи на авари, но и, что труднее, майар были не похожи на нолдор, а авари - на нандор (я надеюсь :)).

Дерево Галарвен.
(У Галарвен было два дерева, и одно из них - муж, :) но это как раз другое...)

IMG_20170827_100450
Collapse )

Дайарааг, сын Бордраага из Виндан Соленого Озера

Я видел смерть Хозяина Скал.

Грозовая ночь, скользкая кровь Гайтирвиона, Главы рода, на плоском камне, много крови. "Прими мою жертву, Хозяин Скал, защити мой народ!" Черный Хан на вершине - Пришедший Следом, который более не Пришедший Следом. Грохот и треск рассевшихся камней, крики придавленных - их надо отпустить в Незримое... мой нож, сделанный и подаренный отцом при проводах на Познание Сути, не для этого, но ничего другого нет под рукою, ведь мы сражаемся в Незримом и из Незримого, а оно отныне схлопнулось в этом месте. И бегство, по-иному не назовешь, паническое бегство безоружных отныне Виндан...

Я видел смерть Нимродэль.

Collapse )
Tales of Nolofinwë

Дом Маэла

Спасибо всем, кто посетил, любовался, жил рядом, ходил мимо - вам передает лучи любви домик шамана.
Дом представляет собой более-менее то, что вы могли видеть - то есть шатер из разноцветных тканей.
Строила его из своих стройматериалов Аннетта annette_change, общая идея и оформление пляжными зонтиками - мои (Маэла).

01.jpg


Collapse )

И слон - подарок Филит :)

07.jpg

Доброй дороги!
up

Дикие ангелы

Он сидит в углу дома Маэла, сжавшись в комок под драными черными лохмотьями и смотрит затравленно. Трясущимися руками он держит глиняную флейту-окарину и жалобно дует в нее. Он шарахается от Галадриэль - и она отступает, уходит в Сон, сливается с деревом.

А я медленно иду к нему, тихо, шаг и снова шаг.

– Ш-ш-ш, – говорю я и встряхиваю мой ловец, чтобы зазвенели бубенцы. –Деревце, ручеек.

Шаг, снова шаг.

– Деревце, ручеек. Ш-ш-ш.

И вот он откладывает свою окарину, и начинает говорить, и останавливает взгляд на Гвенхорн, которая бежала из Лихолесья – оттуда же, откуда бежал и он.

– Прости меня! – говорит он ей. – Прости меня, я не смог! Я топтал! Я гнал их! Прости меня, я не смог!

– Я шел к воде, – говорит он мне. – Я помню ее воду! Ты пахнешь водой –принеси мне!

Я приношу ему воды Нимродель, и он громко, жадно лакает из чашки, а потом я не вижу, я чувствую спиной, как он вырастает, встает во весь рост и говорит гулким, раскатистым голосом: «Разойдитесь, маленькие друзья! Я не хочу навредить вам!».

И вот он уже яростно топчет черные лохмотья страха, содранные со спины, хватает их, сует Галадриэль: «Ты! Ты сожги!»

Его зовут Ньенгор, Черный козел лесов, Отец многих. Он беглый пес из стаи Охотника, он брат Хуана. Он бежал, боясь разделить его участь.

Он уйдет на Запад, приняв свой прежний облик и передав свою силу, свою черную шкуру, свои острые копыта, свою черную стаю другой. Он уйдет, чтобы проложить тропу, чтобы Нимродель, Нимродель-река, Нимродель-по-ту-сторону, нашла дорогу, чтобы не сбилась с пути, в конце которого ее ждет ее сестра, Нимродель-по-эту-сторону.



* * *
Она спускается к Нимродель, она переходит мостик. Она смотрит открыто, любознательно, прямо. Она высокая, как молодое дерево, у нее волосы рыжие и золотые, как листья, коричневые, как земля. Она идет, и солнце согревает ее. И я замираю, и мне трудно дышать.

Потому что она спала под корнями, в земле, которой была – и вот проснулась.

Она берет меня за руки и рассматривает знаки на них с любопытством, так и эдак.

– Как твое имя? – спрашиваю я ее.

Она задумывается. Когда говорит, помогает себе руками.

– Имя? У меня нет пока, как у вас. У меня есть, как у меня.

И она с силой топает в землю босой ногой.

– Понимаю, – говорю я. – А я – вот.

И даю прозвенеть бубенцам.

– Я хочу быть – как вы. Ходить как вы. Говорить, как вы. Быть, как вы.

Она даст мне бубен, на котором играла для спящей Нимродель – гулкий бубен, звук которого отдается в голове и теле, звук которого похож одновременно на гул земли и на рокот воды.



* * *
Она спит тяжелым, горьким сном утраты и тоски. Нам приходится глубоко нырнуть к ней во Сне, чтобы просто поговорить с ней и услышать горестное: «Она ушла.... Она ушла, я больше не слышу ее».

У меня не получается ничем помочь ей, я чувствую себя постыдно бесполезным. Я что-то говорю ей, я стараюсь утешить ее, но тщетно. Я не ее сестра. И ее боль слишком сильно отдается во мне, чтобы я мог по-настоящему помочь ей.

И когда кровь черного ритуала льется в Нимродель, оскверняя ее, я бесполезен снова, я могу только метаться по берегу в ярости и горе и думать: кровь и вода. Снова - кровь и вода, почему снова...

Я стараюсь хотя бы послать китов, чтобы они стерегли ее сон.



* * *
Галадриэль задает мне вопрос, положив руку на то место, где, я знаю, она хранит Кольцо. Кольцо Вводы, которое, если Галадриэль объявит его своим, навсегда изменит ее, уподобив не нам, Детям, а им, Творениям. Галадриэль спрашивает:

– Скажи, ты мог бы полюбить майа?

И я отвечаю:

- Знаешь... Маленькая земнорожденная чем-то похожа на нашу дочь. А Черный козел напоминает мне кое-кого из твоих братьев.

Я ничего не говорю про Нимродель, но что еще я могу сказать про нее.

Галадриэль понимает. И улыбается мне.

* * *
Галадриэль протягивает Нимродель руку, на которой уже сияет Кольцо. И Нимродель смотрит на нее прямо и ясно, принимает руку и говорит, впервые за все время, голосом, полным силы:

– Теперь – ты.

Теперь она.

Теперь – мы.






Collapse )
nosfeRat

Попытка мастерской рефлексии над игрой

Что планировалось?

Медленный, почти медитативный глючный сюжет в начале с постепенным нарастанием напряжения к середине-концу.

Высокая роль Снов, Вопросов, особых личных обрядов и вообще всякой ханддары в процессе.

Драма личного Истаивания как источник напряжения.

Возможность всем игрокам реализовать свои личные замуты, предположенные в предигровой подготовке.

Предварительно сюжет был рассчитан на десять-двенадцать часов.

Что получилось?

Достаточно ураганный экшен со стремительным нарастанием напряжения от большего к еще большему.

Сны сыграли, но в основном как способ решения проблем, Вопросы не сыграли вообще, личные придумки типа Кэлеборнова гадания не сыграли почти совсем.

Истаивание по итогам имело значение как скорее общемировой, глобальный процесс.

Личные сюжеты и личные замуты игроков почти не сработали. У кого-то получилось довольно здорово поиграть, но многие остались крепко недовольны тем, что их заявки и идеи просто не успели реализоваться.

Сюжет дошел до кульминации за шесть с небольшим часов.

Как это повлияло на атмосферу?

Вместо истории про Землю Снов, пространство, где зримое и незримое пересекаются и переходят друг в друга и шаманизмом во все поля получилась вроде бы вполне живая и острая, но все-таки еще одна история про спасение мира в том или ином виде. Хотя это все равно, конечно, была история про спасение мира шаманскими средствами, и спасибо игрокам, что настрой и идею они все-таки сохранили.

Почему все так?

Потому что я как мастер совершил ряд грубейших ошибок. Я недооценил степень подготовки игроков и их готовность находиться в игре без внешней поддержки. Я избыточно перегрузил ситуацию конфликтом. Я сделал все, чтобы положение казалось настолько фатальным, что игрокам приходилось оставлять в стороне личные замуты ради решения Проблемы. В совокупности, я изменил жанр игры прямо в процессе игры. Очень многие этим в той или иной степени недовольны, и я их глубоко понимаю.

Как получилось, что я, с моим-то отношением к играм, сделал все именно так?

Ну, во-первых, я просто облажался и ошибся, это в принципе само по себе достаточное объяснение. Некоторые внешние причины у меня тем не менее были. Я приведу их здесь не в порядке самооправдания; я прекрасно понимаю, что десятки других мастеров повели бы себя иначе при тех же вводных и этих ошибок не допустили бы.

Перед игрой я испытывал довольно серьезное давление. Объективно, я неадекватно распределил полномочия, взвалил на себя слишком большой кусок работы и оказался таким образом в крайне стрессовой ситуации. Это усугубилось тем, что с очень разных сторон я получал один и тот же запрос от игроков: "Мастер, во что мы будем играть? Конфликт недостаточен, мы ощущаем, что полигон недостаточно насыщен конфликтом и действием, мы не понимаем, что будет двигать игру". Когда такие запросы совсем близко к игре стали поступать с нескольких разных сторон одновременно и от разных групп игроков, я встал по сути в ситуацию непрекращающейся внутренней паники. И решил эту проблему за счет гиперинструктажа игротехников, которые должны были обеспечивать постоянное воздействие внешнего мира на игроков.

Что я должен был делать?

Более эффективно проецировать уверенность до игры и не поддаваться панике. Придерживаться изначального концепта, как бы ни сомневались в нем игроки. Сохранить первоначальную идею игры. Лучше распределять нагрузку и адекватно общаться с остальной МГ вместо попытки сделать все самостоятельно.

Что, тем не менее, было хорошо?

Игроки были хороши. Невзирая на внезапно стрессовую обстановку, они сумели таки сделать настолько много личной игры, насколько это в принципе было возможно. Игротехи, невзирая на все то же, помогали им в этом, работая с крайней степенью артистизма. В сущности, если бы я просто дал игрокам и игротехам творчески взаимодействовать друг с другом, минимизировав собственное вмешательство в процесс, игра могла бы получиться гораздо лучше. Но и без того, товарищи, вы сделали очень много и не дали моим ошибкам реально погубить проект. Спасибо вам за это огромное.
Феаноринг

Благодарности

Хочу сказать большое спасибо всем за игру, мастерам - за то, что они её сделали.
Всему составу стражи - с вами было совершенно замечательно играть.
Все остальное я, кажется, немного не увидел (это не грустный вопль, это просто констатация факта, на границе всегда было, что делать), но, надеюсь, что всем остальным было так же хорошо, как и мне.
me

Здесь

Игра получилась для меня иной и про иное, чем я думала изначально. Не хуже, просто другой. Я думала, что для меня это будет игра про созерцание, про медленное распутывание одних узлов и завязывание других, про знаки и сны. Сидеть на берегу реки и следить за ее течением. Но полигон, как часто бывает, распорядился иначе. И игра получилась для меня про страдание и сострадание, про щемящую жалость, про щемящую нежность, про отчаяние и бессилие, и про любовь, конечно, в первую, во вторую и в третью очередь – про любовь.

«Быстрое серебро», - сказал моему Келеборну Тауру, самый старый эльф Лориэна, и он был прямо-таки прав. Прямо-таки очень.

Не знаю, насколько понятно, что я скажу сейчас, но в моей голове это предельно прозрачные и ясные формулы. Я думала, что на игре Келеборн будет больше той своей стороной, которая шаман. Эта сторона у него тоже была. Но происходящее гораздо сильнее взывало к той его части, которая жрец.

Угасающая река Нимродель – это как корабли.

Наши ангелы хранили нас – настал наш черед хранить наших ангелов.

Мне нелегко рассказывать о том, что было (я после каждой игры такое пишу, да?). Я не уверена, что хочу рассказывать. Не потому, что это бог весть какая страшная тайна и не потому, что я не доверяю кому-то. Просто он, Келеборн, не стал бы. Поэтому, наверное, не стану и я. То, что он сказал Галадриэль на ухо, уже после того, как она взяла кольцо. То, что она пообещала ему в ответ. То, как, уже в воскресенье, когда формально игра уже день как закончилась, мы пришли к нашему ручью-Нимродель вместе. И многое другое. Все это живет во мне теперь и будет жить, но по крайней мере сейчас я больше хочу молчать об этом. Если Тиндэ, Галадриэль, захочет, расскажет она.

Я жалею, что мне совсем немного удалось поиграть в сны самой. Мне радостно, что в сны играли другие, что эта идея, мое любимое, нежно любимое детище, жила и дышала на полигоне своей собственной жизнью, даже без меня.

Уже после игры нам с Тиндэ рассказали, что стража Лориэна создала совместный сон про Эрегион. А минуты спустя, ничего не зная об этом, пришли Галадриэль и Келеборн и повели речи так. «Был великий мастер однажды, - сказала Галадриэль. – Его звали Куруфинвэ, сын Куруфинвэ, сына Куруфинвэ». А Келеборн добавил: «У него были серебряные руки».

Мы еще подумали тогда – почему стража смотрит на нас так странно?..

Я буду рада, если кто-то захочет использовать идею со снами на других играх. Только расскажите потом, что получилось и как поигралось.

А еще я привезла на полигон килограмм песка, чудесного, мелкого, золотистого песка. Песок этот был частью… как бы это сказать: гадания? ритуала? В общем, он был нужен, чтобы раскладывать в нем фигурки, бусины и камушки – и лучше понимать, что с тобой. И у нас даже получилось немножко в него поиграть. Галадриэль воткнула в центре два пера – белое и синее. Рядом разложила прозрачные бусины. А вокруг расставила темные, черные. И воткнула страшный черный коготь. И закопала кольцо поодаль. На белое перо повесила другое кольцо, золотое – и перо под его весом склонилось ниже.

Это было так же ясно, как говорить, и даже может быть еще яснее.

Мы уезжали последними, уже в понедельник. И перед тем, как уехать, мы вдвоем взяли этот мелкий золотой песок и осторожно рассыпали по течению Нимродель. Теперь ее дно немного золотится.

…Река Нимродель и сейчас течет через Лориен. Если долго сидеть на ее берегу, если долго смотреть в ее воду, то можно увидеть в ней отражение двух дев, похожих, как близнецы. У обеих длинные рыжие волосы, в которых запутались золотые листья и зеленые перья. Они держатся за руки, смеются и говорят о чем-то, но о чем – слышно только им самим. И наверное, Тинкалотэ.

Берег реки порос травой, похожей на раздвоенное копыто.

У реки Нимродель теперь есть еще одна сестра. С ледников в горах потекла вода, холодная, быстрая, сверкающая, и прошли дожди, долгие, тяжелые, прозрачные дожди. На пути воды в лесу вскрылись новые родники, и она течет теперь, обнимая Лориэн, белая и золотая, зеленая и голубая.

Ее зовут Галадриэль.

Она сказала мне, пока я сжимал ее руку, чувствуя под пальцами твердый камень кольца Воды: «Я сделала правильный выбор». Она имела в виду, что взяла правильное кольцо, тогда, у Келебримбора. Но я не знал, понял ее по-своему и ответил: «Это неважно, правильный или нет. Важно, что мы здесь. Что мы здесь и сейчас».

Важно, что мы здесь.